Сойти с ума:  безумие в художественной литературе

Психика и ее нестандартные проявления интересны не только медикам определенной специализации, но и писателям. К теме сумасшествия и его аспектов обращались многие литераторы. Каждый из них подходил к ней по-своему, порой давая материал для размышления профессиональным психиатрам, порой меняя отношение к психиатрии как к таковой – и почти всегда проливая свет на собственную жизнь и восприятие действительности.

Бессилие перед маниакальным приступом

Это восприятие безумия освещено во многих произведениях. Так, у Эрнста Теодора Амадея Гофмана в беспомощном положении оказался Натаниэль, главный герой «Песочного человека». Ребенком он был впечатлен образом этого европейского «буки», который сыплет песком в глаза капризным детям, не жалеющим спать. Постепенно образ Песочного человека сливается в голове Натаниэля с образом пугающего механика Коппелиуса.

Во взрослом состоянии героя преследуют галлюцинации и панические атаки. Он боится, что страшный знакомый отца вырвет его глаза. К тому же Коппелиус соорудил искусную куклу, и она также стала наваждением Натаниэля. Во время очередного приступа юноша пытается убить свою невесту Клару. А когда ее спасает брат, в ужасе перед потерей глаз прыгает с моста и погибает.

Нечто подобное описывает Чехов в «Черном монахе». Только его героя, Коврина, преследует образ священнослужителя в траурных одеждах. А у Гаршина в «Красном цветке» мания главного персонажа сводится к растению. Пациент больницы для душевнобольных твердо уверен, что в нем заключено все мировое зло.

Все три вышеупомянутых писателя отлично описывают характерную особенность маниакального приступа. А именно, сочетание невероятного возбуждения, эйфории и сверхчеловеческой энергии. Гаршин и Чехов, ко всему прочему, отмечают еще и последствия этого состояния: после гибели маниакальных объектов безумцы обретают покой, блаженство и даже счастье. Как будто они решили важнейшую задачу и достигли своей цели.

Классическая картина

Максимально понятное для неспециалистов осознание того, что происходит в голове безумного, дает гоголевская повесть «Записки сумасшедшего». Кстати, именно с нее в художественной литературе появилась традиция рассказывать о протекании психиатрического заболевания от первого лица, в виде автобиографий и самоотчетов.

Все начинается с платонической влюбленности чиновника Поприщина в дочь собственного начальника. Однажды, явившись в присутствие, несчастный становится «свидетелем» беседы собачки своей дамы сердца с другим животным. Он понимает, что неприятен и смешон. Затем болезнь Поприщина прогрессирует: он начинает себя считать королем Испании, приходит к выводу, что спутник Земли «делается в Гамбурге», а мозг приносится ветрами с Каспия. Чиновник забрасывает службу в ожидании испанских дипломатов, кроит из шинели мантию, пребывает в мире грез и фантазий.

Конец закономерен: окончательно свихнувшегося Поприщина забирают в «желтый дом» санитары. Однако и там он продолжает считать себя монаршей особой, за что регулярно избиваем служителями. Постепенно записки безумца становятся все более невнятными, что хорошо подчеркивает датирование: «Мартобря 86 числа», «Никакого числа». Самой впечатляющей является последняя дата: «Чи 34 сло Мц гдао, февраль 349».

Множественная личность

Прекрасным произведением, описывающим психиатрический феномен раздвоения личности, является «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда», принадлежащая перу Стивенсона. Примечательно, что писатель вообще-то оперировал готической идеей существования доппельгангера – воплощения темной стороны сущности человека. А в результате описал шизофрению, пусть и с мистической составляющей.

Надо сказать, что и до «Доктора Джекила» писатель интересовался диссоциацией личности. В свое время в тандеме с Уильямом Хенли Стивенсон написал «Дьякон Броди, или Двойная жизнь», о столяре и члене Эдинбургской мэрии, грабившего по ночам сограждан, возглавляя организованную им же банду.

Более известное произведение Стивенсона рассказывает о талантливом медике, который изобрел некий способ, позволяющий «другой стороне» человеческого «я» занимать тело. Сама же личность является совокупностью нескольких ее аспектов, действующих совместно и гармонизирующих друг друга. Однако выпущенный на свободу Хайд начал творить ужасные вещи. Подавлять и контролировать его у доктора получалось все хуже – и он выпил яд, дабы ликвидировать представляющую угрозу обществу сторону собственной личности.

От психиатрических больных Джекил отличался только тем, что знал о своей второй ипостаси и осознавал асоциальность ее поступков. Сумасшедшие обычно даже не подозревают, что у них есть альтернативное «я».

Болезнь или душевное здоровье?

«Идиот» Достоевского и вовсе предлагает посмотреть на сумасшествие с альтернативной позиции. И дело не в том, что роман содержит подробное описание эпилепсии. Дело в том, что князь Мышкин, страдающий припадками падучей, при этом остается примером отличного душевного здоровья. Во всяком случае, в представлении автора произведения.

Результатом становится довольно парадоксальный вывод. Достоевский (вместе со своим героем) считает, что в приступах болезненность князя является проблеском «высшего бытия». Так что диагноз вроде бы является чисто человеческим взглядом на эпилепсию. На деле она может быть проявлением достижения духовных высот.

Правда, вопрос о болезни как воплощении «высшего» здоровья писателем оставляется открытым. Князь Мышкин, расплачивающийся за минуты максимального самосознания отупением, идиотизмом и «душевным мраком», закончил все же свою жизнь в клинике для скорбных духом. Кроме того, болезнь и вершины здоровья явно могут сочетаться лишь в исключительных людях. Наподобие Мышкина – добрых, высоконравственных и благородных. А таковых среди многомиллиардного человечества, скажем честно, немного.