Александр Ройтбурд: Мы стали, хромая, идти в нужном направлении

Украинский художник Александр РОЙТБУРД, выигравший конкурс на должность директора Одесского художественного музея, не смог приступить к работе, поскольку депутаты облсовета проигнорировали голосование по назначению директора. Причина – яростное сопротивление бывших регионалов, а также борьба депутатов Оппозиционного блока за власть в городе. 19 марта решением губернатора Одесской области Александр Ройтбурд все-таки был назначен на эту должность, поскольку процедура конкурса была законной. Редакция «Аргументов недели» связалась со знаменитым художником и расспросила Александра Ройтбурда о планах по возрождению музея и о борьбе за украинскую культуру.

– Александр, вы советский художник?

– Во-первых, такой страны уже нет. Во-вторых, когда она была и я только начал что-то понимать, начал ее не любить. Никакой ностальгии по СССР у меня нет.

– А когда ваше имя стало известным, до девяностых или после?

– До девяностых. Скажем так, в самом конце восьмидесятых «совок», к счастью, уже разваливался. Это было самое веселое и приятное время за всю историю «совка»: перестройка, когда рушились табу, барьеры. Рушились вещи, которые казались незыблемыми. Возникали ростки новой реальности. В итоге это привело к тому, что монстр рухнул.

– Вы были членом Союза художников?

– Был. И был им примерно так же, как был членом комсомола. Вот я как оставил в армии свой комсомольский билет, примерно так же и с Союзом художников: я в него вступил, получил право на занятие подвала с целью сделать из него мастерскую, платил взносы. Но ни разу на их выставках не выставлялся. Мне было неприятно в них участвовать, и без того были выставки, в которых участвовать было приятно и интересно. Потом, когда я переехал из Одессы в Киев, мне сказали, что можно здесь попробовать получить мастерскую, и я забрал документы из одесского Союза художников, но так и не донес их до киевского. Мне потом предлагали восстановиться в Одессе, но там отказали, поскольку одесской прописки у меня уже не было. Это была совершенно маразматическая причина, поскольку института прописки уже не существовало, а членами союза становились люди с гражданством других стран. Я решил, что раз не хотят, значит, и не надо.

– В Украине быть художником сложно?

– Сложно. Были какие-то годы, когда практически все ушли из профессии, единицы остались. Была группа людей определенного поколения, к которым я принадлежу и которые вытащили в эти годы украинское искусство на себе. Я считаю, что мы совершили коллективный подвиг, сохранив художественную жизнь в стране и традиции.

– Традиции – это определенная школа?

– Я не понимаю, что такое школа. Есть непрерывная традиция, передача определенных вещей от поколения к поколению, хотя одно поколение может отрицать ценность другого. Но какие-то вещи все равно передаются от учителя к ученику, хоть ученик и имеет право восстать против учителя. Для того чтобы вырос художник, нужна художественная среда. Мы не дали этой актуальной художественной среде исчезнуть.

– Родина вам благодарна за это?

– Что значит «родина»? Если про государство, то я от него пока ничего не получал. Родина – это не только государство, но еще и общество, и профессиональное сообщество, и общественное мнение, и репутация среди коллег, а на это я не жалуюсь.

– Вы были художником Майдана?

– Нет, я им не был. Я был художником у себя в мастерской и на Майдан приходил как гражданин. Только когда начала литься кровь, я испытал некоторое потрясение, и это нашло отражение в нескольких моих работах.

– У вас были большие надежды, что мы все поменяем?

– Так мы и поменяли. Хотя особых иллюзий у меня не было, потому что понимал: на смену Януковичу придет не идеальная власть, а, возможно, даже плохая власть, которую будет за что критиковать. Но нельзя было переходить точку невозврата, и если бы не Майдан, мы бы эту точку перешли. В чем-то нынешнее положение, может быть, и хуже, но тогда это был путь в никуда. А мы развернулись и стали, хромая, идти в нужном направлении, очень медленно, нетвердой походкой, спотыкаясь и делая кучу глупостей.

– Как вы решились стать директором Одесского государственного художественного музея?

– Во-первых, у меня нет ужаса перед работой в учреждениях государственной культуры. Я противник того, чтобы упразднять Минкульт, потому что государственные музеи в целом защищены. Бывают случаи воровства, они везде есть, но в принципе музеи не разграблены. Но положение в одесском музее было и остается критическим. Руководил музеем Виталий Абрамов, он исследователь, раскопал массу интересных фактов об истории одесского искусства. Но при этом он приверженец традиционной системы ценностей, а в современном мире реалии изменились. Сегодня руководитель культурной институции не может, например, не пользоваться интернетом. Не понимать, что такое открытость музея. Я знал, что Абрамов колебался, сможет ли возглавлять музей еще пять лет. Я собрал пакет документов – меня уговорили волонтеры, которые помогали музею, и подал их на конкурс. Потом узнал, что Абрамов все-таки решился подать. Я зашел к нему и сказал, что тоже подаюсь на этот конкурс и, если выиграю, предоставлю ему все условия для работы. Но, к сожалению, его, видать, «накрутили», и началась война против меня, которая потом была политизирована и превратилась вначале в травлю, а под конец в комедию.

– Что это за конкурс?

– В стране действует закон о культуре, в соответствии с которым руководители учреждений культуры назначаются по итогам конкурса. Есть процедура проведения конкурса – сначала есть решение про конкурсный отбор, потом оно должно быть опубликовано. Затем собирается комиссия из трех частей: представители коллектива, представители общественных организаций, выбранных методом жеребьевки, и представители управляющего органа – всего девять человек. Я выиграл голосование с перевесом в один голос.

– Это правильная система?

– У меня нет однознач