Евгений Чепурняк: Время драматичное, в котором мы живем

Заслуженный артист Украины и любимец публики Евгений ЧЕПУРНЯК – актер и постановщик команды КВН ДГУ, затем театра КВН ДГУ. Человек, которому есть о чем пошутить при любой власти. Легко ли оставаться веселым в таком бардаке? А вот сейчас узнаем.

(Это интервью записывалось ровно год назад, накануне 2017-го, юбилейного для коллектива, года. Скоро мы снова встретимся с Евгением, и он обязательно расскажет нам и читателям "Аргументов недели" о новых творческих планах!)

«По колено в сцене»

– Сколько лет вы на сцене?

– В этом году сорок. В семнадцать лет я впервые вышел к публике.

– Какие это были сцены?

– Сначала это была сцена студенческого театра. Потом – Днепропетровской филармонии, она уже была профессиональная, и это был 1981 год. У меня были концерты и гастрольный график – я объездил весь Союз. Потом был театр смешной, который назывался «Каскадер», там были люди и кони, а я был посредником – они говорили моим голосом. А следом КВН ДГУ. Сцены были разные. Большие – дворцов культуры в различных городах, столичных в том числе, по всему Союзу; маленькие, клубные, из-под которых, когда врубалась аппаратура, начинали уходить мыши, а вместо них приходили местные жители с цигарками в зубах и бабушки в платочках; были стадионы, были деревянные помосты прямо посреди поля для тружеников села. На всех мы имели успех и ни разу не провалились. Впрочем, нет. Один провал был – мы таки провалились, даже не мы, а мой друг и партнер Володя Кольцов. Мы играли с ним свой коронный номер «Ромео и Джульетта», написанный Семеном Альтовым. Это были наши первые шаги на сцене – был город Каховка, летняя площадка. И при очередном «балетном па» я обнаружил, обернувшись, что рядом никого. Опустив глаза, я увидел Кольцова у моих ног на одном колене, как я вначале подумал. На самом деле он по это самое колено провалился под сгнившую доску сцены, а второй держался – получилось такое коленопреклонение передо мной. Я долго его оттуда выдергивал, а он артистично стряхивал с себя трупики мух и паучков под дружный ржач зрителей.

«Кто вам сказал, что мы шутим сложно?»

– Как вы попали в КВН?

– Это было глубоко советское время, а город Днепропетровск маленький, всего-то миллион, и все друг друга приблизительно знали. Поэтому это было предопределенно – мы дружили со студенческих лет. Я учился в Химтехе (в своем первом институте), а ребята в ДГУ. У них был свой театр зримой песни и поэзии «Юность», а у нас свой «Джинн». Мы общались, что-то писали друг для друга, вместе экспериментировали. После Химтеха мы с Кольцовым, естественно, пошли служить в филармонию, потом был второй институт и КВН. Первая игра КВН ДГУ застала меня в Москве у экрана телевизора. В те годы я заскакивал в Днепр ненадолго, большую часть времени работая в Москве, и они меня нашли во время одного такого «ненадолго». В то время от ребят ушел постановщик, и вся эта история в какой-то степени упала на меня. И я ненадолго у них задержался – на тридцать лет. КВН ДГУ в грядущем году тридцать лет! Вам, наверное, кажется, что это было недавно, но 30 лет назад мальчики и девочки, студенты и преподаватели, а также примкнувшие к ним артисты эстрады, подающие большие, нет, огромные надежды (это я о себе), объединились в коллектив и сделали вот такое странное и, как выяснилось, долговечное образование. КВН ДГУ.

– Ваш юмор заметно отличается – он интеллектуальный. Зачем вы так с нами? Можно же шутить проще.

– Скорее интеллигентный. А кто вам сказал, что мы шутим сложно? Мы просто шутим. А считать это простым или сложным – это дело зрителя. Мне интересней шутки, которые имеют второй, третий, четвертый план. И моим друзьям и коллегам тоже. Может быть, поэтому мы столько лет вместе.

– Вы не боялись шутить Маслякову в лицо. Последствия были?

– Время было другое, и Масляков был другим. Да, мы его подкалывали, но он был одной из смехообразующих и даже фундаментальных точек для нашего номера «Письма русскому другу» в первой международной игре со сборной Израиля. Тогда каждый из персонажей заканчивал свой маленький монолог упоминанием Маслякова. Один из них сообщал, что «…да, вчера на рынке таки видел Маслякова. Я, конечно, подошел и бросил шекель». Назвать это подхалимажем нельзя, но у Маслякова хорошее чутье и, если это шло на пользу делу, а свое дело он любил, то возражений с его стороны не было. На репетициях он смотрел, а во время игры ослепительно улыбался на камеру.

Как КВН стал театром

– КВН подразумевал некую бесплатность, а театр – это же за деньги. Есть разница, как шутить? И как КВН стал театром?

– Я даже не знаю, что выгоднее – шутить бесплатно в КВНе, а потом шутить на гастролях за деньги, либо шутить сразу за деньги в театре. Разница есть. Идут годы, и шутить в театре, а это всего несколько актеров и авторов, когда темы повторяются и шутящих все прибавляется, становится сложнее. Это тяжелый хлеб. Команда КВН стала театром, вернее театриком, естественным путем. Жанр наш называется «кабаре», и то, что мы показывали в КВН, уже было законченными номерами, выстроенными по всем законам жанра.

– Для зрителя концерт – это праздник. Артисту каково?

– Я отвечу старой репризой: «Вот вы как себя чувствуете после праздника?»

А у артиста так каждый вечер (смеется) и чаще всего в другом месте. И на этот праздник еще нужно успеть доехать. Например, накануне Первой чеченской войны мы ехали к нему, празднику, в плацкартном вагоне, который по мере заполнения становился общим, в несколько слоев. Седой аксакал сидел, сложив ноги и руки по-турецки. Его папаха упиралась в верхнюю полку, на которую у него, судя по всему, был билет… Но сидел этот колоритный подарок на нашем месте, и его шапка упиралась скорее не в полку, но в облака – он курил папиросу и все вокруг было в дыму, а он возвышался, как гора Казбек… Мы ехали через предвоенный Грозный. Наш Игорь Бобриков, заснувший после тяжелого боя за место, проснулся оттого, что кто-то на его красивом пузе разворачивал газету и по-домашнему раскладывал нарезанную селедочку да разливал по рюмочкам; пожилая женщина норовила лечь «валетом» с нашим артистом, потому что поезд один, а желающих на нем поехать значительно больше. Мы ухитрились попасть в темный Ереван, куда самолеты летали раз в неделю. Пожилая армянская женщина в молодежной гостинице, которую называли «Кукуруза», где жили беженцы из Карабаха, подошла ко мне и спросила: «Ты маме масла привез?» Я ответил, что не знал, что встречу ее, и она ушла, скорбно опустив плечи, иногда оборачивалась, вздыхая и с укоризной глядя на меня.