Андрей Романий: Театр – это всегда мистика

Зеркало сцены – это пространство между рамкой и портальной аркой, то есть то, что видит зритель из зала. О том, что происходит в театральном «зазеркалье», специально для читателей «Аргументов недели» рассказывает заслуженный артист Украины Андрей РОМАНИЙ.

– Вы заслуженный артист Украины, человек, с именем которого ассоциируется Донецкий академический украинский музыкально-драматический театр. Сегодня, когда вы работаете на сцене Киевского национального драмтеатра имени Франко, какие эмоции испытываете?

– Смешанные эмоции, потому что с одной стороны – тяжесть потери, а с другой – восторг от приобретения. Однозначно очень тяжело ответить – то, чего мне катастрофически не хватало в донецком драмтеатре, я сейчас получаю в киевском.

Здесь совершенно потрясающее отношение к актерам. Например, в Донецке попросить пригласительный на свой спектакль было очень сложно, всегда такой процесс челобития... Иногда приходилось покупать билеты, а потом просить выписать на них пригласительные, чтобы друзья не узнали. Объяснять, почему актер не может приглашать своих гостей, пришлось бы очень долго: что идет борьба за показатели, что процент продаж билетов показывается в министерстве, и так далее…

– Такая система показателей только в государственных театрах?

– Я в других не работал.

– А показатели спектакля влияют на зарплату?

– Нет. Но они могут повлиять на надбавку или премию.

– А какими нормами регулируется зарплата артиста театра?

– Нормами регулируется только обязательные надбавки, то есть звание и выслуга лет. У нас есть такое понятие, как охранная норма. Например, актер не может играть больше 28 спектаклей в месяц. Все зависит от категории: чем она выше, тем меньше спектаклей нужно играть. То есть это действительно охранная норма – нельзя сыграть больше, чем положено, меньше можно.

– Эта норма не дает возможности актеру развернуться?

– Эта норма не дает актеру загнуться. Артист – это физически тяжело. Например, актер обязан по нормам играть десять спектаклей, а одиннадцатый уже оплачивается отдельно. Другое дело, что делается все, чтобы этого одиннадцатого выхода не было. Но здесь нет перегибания, это охрана от переработки. Актер может уставать, но он не должен при этом «харкать кровью», и мудрый руководитель это понимает.

– В нашей стране в культуру вкладываются деньги?

– В Театр Франко точно. У актеров национального театра очень достойные зарплаты, и я хочу сказать, что ни разу ни на копейку не были урезаны сметы спектаклей. Знаете, есть фраза: «Кто не хочет кормить свою армию, будет кормить чужую». Так вот, я бы сказал, что тот, кто не хочет кормить свою культуру, будет кормить чужую армию.

– В Донецке вы делали очень откровенные постановки. Для провинциального города – невероятно смело. Не боялись, что в краю «суровых шахтеров» не примут спектакли с элементами мужского стриптиза или с переодеванием в женские платья?

– Успех был ошеломляющий, это очень качественный спектакль. Успех донецкого театра объясняется тем, что театр очень долго воспитывал зрителя. Когда я поступил на службу в донецкую драму в 1989 году, там вступил в обязанности директора Марк Матвеевич Бровун, и театр стал поднимать голову. Театр был украинским, но репертуара на украинском языке почти не было. Существовали всякие хитрости и передергивания: в репертуаре было, к примеру, пять украинских спектаклей и десять русских, но русские шли много раз, а украинские раз в год. Когда пришел Бровун, он начал огромную работу по украинизации – сначала детские сказки на украинском языке, которые специально адаптировались под «ухо» русскоговорящего зрителя. Позже он начал ставить спектакли для молодежи на украинском, потом перешел к взрослым. Он пришел украинизировать театр. Мы начали давать такие хитовые спектакли, как мы говорим, тяжелую артиллерию – все на украинском. И в «Джазе только девушки» мы играли на украинском. Мы делали очень качественные спектакли, и к нам приходили за эмоциями, какими-то мыслями, приходили расслабиться.

– Чем смелым может похвастаться Театр имени Ивана Франко?

– Национальный театр Франко – это главный театр Украины. Здесь работают лучшие режиссеры, причем не только из Украины. И на мой взгляд, ставить нужно не ради нового, а ради вечного. Я как-то зашел посмотреть новую «Наталку-Полтавку» к нам. Думаю, ну что можно нового поставить, это же классика! Так вот у меня был такой восторг – живой оркестр и современные аранжировки Олега Скрипки, потрясающие декорации, все идеально! У театра отличная аппаратура, которой умеют пользоваться. Вообще театр не обижен ни финансированием, ни специалистами: от режиссеров до уборщиц. Они, уборщицы, знают, что и как нужно убирать. Вы видели гримерный столик актера когда-нибудь? Это непосвященному кажется, что там беспорядок, а у актера это идеальный порядок. Так вот у нас уборщицы умеют убирать на гримерных столиках, не потревожив на нем ни одного предмета.

– Вы, кстати, сами себе грим накладываете?

– Чаще всего гримируюсь сам. В Театре Франко работают прекрасные гримеры, но когда актер гримируется – он делает образ. Он начинает входить в роль. Актер – это песок, на котором рисует автор и режиссер, это некая безликая масса, из которой лепят образ. И каждый раз вот эта трансформация начинает происходить во время наложения грима. Когда ты видишь глаза и лицо, которые меняются, повторяешь текст – это актерское преображение. Мне это нравится, но это не значит, что это есть норма. Поймите, в театре норм как таковых очень мало. Есть этика. Есть эстетика. Очень многие вещи невербальные, они не имеют законов прописанных, буквенных. Они имеют законы чисто человеческие, законы, связанные с опытом, это некое такое мистическое действие. В театре мистики очень много. Но той мистики, что подчинена каким-то человеческим законам.

– Тяжело проживать чужую жизнь на сцене?

– Актеру прописали роль, сказали, как ходить, что говорить... Иногда даже не понимаю – я веду своего персонажа или он меня.

– А тяжело потом выходить из роли?

– Иногда о